Ланьков Андрей Николаевич (tttkkk) wrote,
Ланьков Андрей Николаевич
tttkkk

Categories:

Северная Корея, попытка контр-реформ, часть 1 (начало)

Недавно завершил большую статью для специализированного журнала, в которой рассматриваются перемены, произошедшие в Северной Корее последние годы. Там, вообще-то, происходит попытка откатить назад те перемены, что случились за последние пару десятилетий, и вернуться к идеальному (с точки зрения «верхних 100 семей») состоянию, то есть состоянию до 1990 г. Статья большая, выкладывается в двух частях  частям. Заранее предупреждаю – много букв.

Часть 1
Часть 2


Андрей Ланьков

СЕВЕРНАЯ КОРЕЯ ПОСЛЕ 2002 Г.: ПОПЫТКА КОНТР-РЕФОРМ.

Данная статья посвящена тем изменениям, которые произошли в северокорейском обществе с 2002 г. С начала 1990-х гг. старая северокорейская общественно-политическая система, некогда созданная по образцу сталинского СССР, находится в состоянии глубокого кризиса. В 2002 году северокорейские власти решились на проведение умеренных реформ, однако эти реформы в основном сводились к запоздалому признанию тех социально-экономических изменений, которые к  тому времени уже произошли в стихийном порядке.

Однако, вопреки ожиданиям оптимистов, некоторое улучшение экономической ситуации, произошедшее в последние годы, не привело к дальнейшим преобразованиям. Напротив, с 2004 г. северокорейское правительство начало последовательно проводить политику контрреформ. В последнее время власти КНДР стремятся возродить – по крайней мере, частично – ту систему общественных и экономических отношений, которая существовала во времена Ким Ир Сена и которая может быть описана как северокорейский вариант сталинизма.

В контексте политической ситуации в Северной Корее эти меры властей представляются совершенно рациональными. Сам факт существования экономически успешной Южной Кореи означает, что северокорейские лидеры сталкиваются с ситуацией, которая радикально отличается от той, что существует в Китае или во Вьетнаме. Реформы китайского образца вполне рациональны с экономической точки зрения, но чрезвычайно опасны политически. Такие реформы неизбежно увеличат информированность северокорейского населения о внешнем мире, и, прежде всего, о Южной Корее, а это может подорвать легитимность режима.

Статья написана на основе сообщений беженцев из Северной Кореи (как опубликованных, так и полученных в ходе непосредственных бесед-интервью), а также публикаций периодической печати, в том числе – малотиражной и специализированной.


***

До начала девяностых годов Северная Корея являлась классическим образцом страны с централизованной плановой экономикой, причём основные особенности этой системы в КНДР были выражены ещё более резко, чем в Советском Союзе 1940-1950-х годов. В Северной Корее карточная система с 1960-х гг. стала носить всеобъемлющий характер: почти всё продовольствие и товары народного потребления не продавались, а распределялись государством, так что торговли как таковой почти не существовало. Площадь приусадебных участков не могла превышать 100 кв. метров в сельской местности и 30-40 кв. м. в городах, так что частный сектор в сельском хозяйстве практически отсутствовал. Планирование было крайне жёстким, а участие в международной торговле было преднамеренно сведено к минимуму в рамках политики «опоры на собственные силы». К этому следует добавить и исключительно высокий уровень милитаризации страны.

Экономика КНДР оставалась на плаву в основном из-за прямых и косвенных субсидий из стран социалистического лагеря, в первую очередь – из СССР. Хотя советское руководство не испытывало особых симпатий к режиму Ким Ир Сена, оно оказывало Пхеньяну значительную экономическую помощь – отчасти в качестве платы за нейтралитет КНДР в советско-китайском конфликте, а отчасти – из общестратегических соображений. Помимо прямой помощи, СССР продавал КНДР нефть по субсидируемым ценам и соглашался на невыгодные для себя условия бартерной торговли.

Исключительная жёсткость режима была заметна не только в области экономики: уровень повседневного административно-полицейского контроля за населением в КНДР был выше, чем в любой стране социалистического лагеря – за исключением, возможно, Албании. Для выезда за пределы родного города или уезда граждане КНДР обязаны получать специальные «разрешения на поездку», причём для их получения требуются длительные бюрократические процедуры. Некоторые регионы страны, включая её столицу Пхеньян, практически закрыты для частных поездок. Каждый северокореец является членом «народной группы» (кор. инминбан), которая состоит из 20-40 семей, живущих в одном доме или в одном сельском квартале {1}.  В обязанности начальника «народной группы» входит наблюдение за всем, что происходит в округе. Все те, кто остаётся на ночь у друзей или родственников, должны сначала зарегистрироваться в «народной группе» и предъявить необходимые документы. Несколько раз в год около полуночи в домах проводятся внезапные проверки, главная цель которых – выявление лиц, находящихся в доме без соответствующего разрешения {2}. 

Ещё в начале шестидесятых руководство Северной Кореи осознало, что информационная изоляция от внешнего мира является важнейшим условием сохранения внутриполитической стабильности. Первоначально основное беспокойство у северокорейского руководства вызывало влияние Советского Союза, который предлагал тогда куда более либеральный и привлекательный вариант государственного социализма. Однако особое значение информационная изоляция стала приобретать с конца 1960-х гг., когда Юг, до этого экономически отсталый, сначала догнал Север, а потом начал быстро его обгонять.

Для поддержания этой самоизоляции пхеньянские власти стали прибегать к чрезвычайным мерам, которые не имели аналогов в истории социалистического лагеря. В частности, в КНДР запрещены радиоприемники со свободной настройкой, а все иностранные публикации, исключая технические, доступны только в спецхранах (исключение при этом не делалось даже для периодики «братских» стран). Главное содержание северокорейской пропаганды достаточно предсказуемо: утверждается, что Юг – это нищая и голодающая американская колония, в то время как Северная Корея является самой богатой и прогрессивной страной мира, «страной образцового социализма», маяком и надеждой всего человечества.

Распад социалистического лагеря в 1989-1991 годах означал, что Пхеньян лишился жизненно важной помощи из-за рубежа. Торговля с СССР резко сократилась: в 1993 году северокорейский импорт из России составлял всего 10% от уровня восьмидесятых{3} . Лишившись подпитки извне, северокорейская экономика оказалась в тяжелейшем кризисе. С 1991 по 1998 Северная Корея испытывала экономический спад, на протяжении этого времени её ВВП постоянно сокращался {4}.  Государственная экономика советского образца, в которой основную роль играла тяжёлая промышленность, фактически прекратила своё существование: к 1997 г. объём промышленного производства составлял всего 46% от уровня 1990 г. Карточная система, которая в течение многих десятилетий обеспечила основные нужды северокорейских потребителей, также перестала функционировать: уже в 1994 г. карточки перестали отоваривать за пределами городов, а с 1996 году даже в Пхеньяне продовольствие по полным нормам получали лишь немногочисленные представители привилегированных слоев.

В 1996 г. в стране начался голод, ставший самой крупной гуманитарной катастрофой, в Восточной Азии последних десятилетий. Точная статистика недоступна и едва ли станет доступной в обозримом будущем, но даже по осторожным оценкам количество погибших от голода в 1996-99 годах составило от 600 до 900 тысяч человек {5}. 

Голод и экономический кризис нанесли сокрушительный удар по всей системе административно-полицейского контроля. Хотя старые инструкции и ограничения обычно не отменялись формально, но на практике они перестали исполняться. Чиновники – прежде всего на низовом уровне – стали активно брать взятки и игнорировать свои обязанности, зная, что их служебное рвение государство более не в состоянии адекватно вознаградить. В результате многие запреты, сохранившись на бумаге, на практике превратились в фикцию. В частности, почти свободным стало передвижение внутри страны – разрешение на поездку можно получить, дав взятку в несколько долларов (хотя в целом властям удалось сохранить контроль за въездом в Пхеньян). Прекратили действовать и многочисленные запреты, направленные на ограничение частного сектора.

Крах официальной государственной экономики неизбежно привёл к быстрому росту экономики неофициальной. По данным обследования, которое провели среди беженцев из КНДР, ныне проживающих на Юге, в 1998-2003 годах нелегальные доходы составляли 78% их личного бюджета (для сравнения, этот показатель для Советского Союза 1964-1990 годов составлял 16,3 %) {6}.  Конечно, нельзя забывать, что данная выборка малорепрезентативна: доля бывших торговцев среди беженцев существенно выше, чем среди населения в целом, так что реальная доля неофициальных доходов у среднестатистического корейца заметно ниже, чем заявленные в исследовании 78% {7}.  Тем не менее ясно, что выживание жителей Северной Кореи с начала 1990-х гг. в значительной степени зависит от их деятельности за пределами государственной экономики. Ким Бёнён и Сон Донхо следующим образом описывают ситуацию в Северной Корее: «Через официальные каналы население получает не более 20% товаров народного потребления, продовольствия, и иных сельхозпродуктов. Такая ситуация резко контрастирует с периодом до 1990-х годов, когда система государственного распределения играла доминирующую роль в экономике» {8}.

С середины 1990-х гг. на окраинах северокорейских городов возникли и стали быстро расти рынки. Рынки эти стали не только местом частной розничной торговли, но и средоточием коммерческих предприятий самого разного типа. Начали появляться частные гостиницы, столовые, видеозалы, даже частные автобусные компании. Возникли и частные мастерские, своего рода мануфактуры, которые производили продукцию для продажи на рынках и активно использовали наёмный труд. {9}  Чтобы облегчить перевозку товаров между провинциями, торговцы начали арендовать грузовой автотранспорт. Поскольку грузовики принадлежали государству, "аренда" в данном случае фактически означает подкуп тех чиновников, в ведении которых находится грузовик. {10}  Кроме того, сформировалась частная кредитная система: ростовщики предоставляют начинающим торговцам займы под высокий (до 30% в месяц) процент. Степень и масштабы перемен были таковы, что Северную Корею стало возможным характеризовать как «постсталинистское» и даже «постсоциалистическое» общество. При этом перемены начались снизу и стихийно, не в результате инициированных правительством реформ, а как спонтанная реакция самого общества на новую экономическую ситуацию.

При отсутствии структурных изменений, такие ростки капитализма не смогли привести к экономическому прорыву китайского образца – но они, тем не менее, сыграли важную стабилизационную роль, смягчая последствия катастрофы, постигшей государственный сектор экономики.

Важным изменением стало начавшееся распространение иностранной видеопродукции в виде кассет и дисков DVD. Около 2000 г. в Северной Корее начали в массовом порядке появляться видеомагнитофоны, а вскоре после этого обеспеченные северокорейские семьи также стали обзаводиться DVD-плеерами, к тому времени резко подешевевшими. Согласно китайской таможенной статистике, к 2006 г. в КНДР было ввезено 350 тыс. DVD-плееров – немалое количество для страны с населением в 23 миллиона человек (статистика, вдобавок, не учитывает контрабандного ввоза). В отличие от радиоприемников со свободной настройкой, DVD-плееры и видеомагнитофоны в КНДР легальны (предполагается, конечно, что их будут использовать для просмотра северокорейской и другой официально разрешённой видеопродукции). На деле же контрабандисты начали ввозить на Север множество иностранных фильмов и сериалов, преимущественно – южнокорейских. Эти фильмы оказали большое влияние на сознание людей. {11}  Северная кореянка, покинувшая страну в 2006 г., не так давно сказала автору этой статьи: «Наверное, сейчас только дети на Севере всё ещё думают, что на Юге живут плохо. Все остальные отлично знают, что Юг живёт хорошо» . {12}

Другим важным фактором в прорыве информационной блокады стала массовая миграция в Китай, в основном – в провинции Манчжурии. В 1998-99 годах число северокорейских беженцев в КНР достигло пика и оценивалось в 200-250 тыс. человек. Большинство среди этих людей составляли уроженцы северных провинций, которые уходили в Китай, спасаясь от голода. Некоторые из них в конце концов добрались до Южной Кореи, но подавляющее большинство осталось в Китае в качестве нелегальных рабочих. Примерно до 2004 г. границу можно было пересечь без особых проблем, поэтому многие из беженцев превратились в нелегалов-отходников, которые чередовали работу в Китае с периодическими возвращениями домой. Всё это стало возможным благодаря тому, что северокорейские пограничники либо игнорировали свои обязанности, либо охотно принимали взятки от желающих пересечь границу. {13}  В результате этой массовой, хотя и нелегальной, миграции в Китае за последние 15 лет побывало около полумиллиона жителей КНДР. {14}  Возвращаясь на Север, эти люди привозили с собой не только заработанные в Китае деньги, но и рассказы об экономическом успехе Китая и невероятном процветании Южной Кореи (южнокорейское присутствие очень ощутимо в приграничных районах Китая, значительную часть населения которых составляют этнические корейцы).

Большинство описанных выше видов коммерческой деятельности формально оставались незаконными, однако 1 июля 2002 года власти Пхеньяна ввели ряд мер, которые часто описываются в иностранных СМИ как «реформы 2002 года». Средства массовой информации КНДР, впрочем, никогда не использовали слово «реформа». Считается, что Северная Корея обладает безупречной экономической системой, которая по определению не нуждается в реформировании, и что сама идея «реформы» (кор. кэхёк) коварно навязывается КНДР империалистическими силами. В ноябре 2008 г. «Нодон синмун» писала по этому поводу: «Империалисты болтают о «реформах» и «открытости», которые являются не более чем реакционным заговором, направленным на то, чтобы остановить общественный прогресс и повернуть вспять ход истории». {15}  Официально преобразования, о которых объявили 1 июля 2002 г., полагается именовать «мерами по улучшению управления экономикой», но на практике они более известны как «меры первого июля». {16}

«Меры первого июля» на практике включали в себя несколько реформ. Во-первых, были резко повышены розничные цены. Например, в течение нескольких десятков лет рис «продавался» по карточкам по совершенно символической цене – 0.08 вон за килограмм. После «мер» цена риса увеличилась в 550 раз и составила 44 вон за килограмм, приблизившись к тогдашней рыночной цене. Заработная плата также была увеличена, хотя и в меньших масштабах (По подсчётам Лим Кёнхына, в среднем розничные цены увеличили в 25 раз, а зарплату – в 18 раз) . {17}

Во-вторых, «меры первого июля» изменили систему управления государственными предприятиями. Полномочия директоров государственных предприятий были расширены. Им, в частности, позволили покупать и продавать сырьё и продукцию на рынках, а также дали больше свободы в вопросах материального стимулирования рабочих. Некоторые специалисты сравнивали эту политику с ранними стадиями китайских реформ или с экспериментами по введению «частично рыночной экономики» в Венгрии в шестидесятые.  {18}

В-третьих, «меры первого июля» предусматривали учреждение “общих рынков” (чонхап сичжанъ). Это решение в иностранных СМИ ошибочно описывалось как «снятие запрета на частную торговлю». В действительности такого запрета в КНДР никогда не существовало: рынки, пусть и в очень ограниченных масштабах, действовали даже в 1960-е гг., а уж к 2002 г. едва ли не большинство северокорейцев зарабатывали в частном сектолре экоомики, центром которого служили именно рынки. В действительности имелось в виду резкое расширение ассортимента товаров, официально разрешённых к продаже на рынках. В частности, формально было разрешено торговать на рынках промышленными товарами. В действительности, однако, это не привело к радикальным изменениям, так как торговля промышленными товарами, несмотря на официальные запреты, в 1990-е гг. процветала. Те северокорейские торговцы, с которыми беседовал автор, однозначно сходятся на том, что «меры первого июля» не оказали особого влияния как на реальную деятельность рынков в их родных городах, так и на их собственные коммерческие операции: запреты, которые были официально сняты в 2002 г., к тому времени уже давно игнорировались. Один бывший торговец заметил: “Большинство жителей Севера даже и не знает, что такое «меры первого июля»» .{19}Фактически «меры первого июля» означали не более чем запоздалое признание тех перемен, которые к тому времени уже стихийно произошли в обществе и экономике.

«Меры первого июля» сопровождались и другими изменениями, в целом направленными на частичную либерализацию экономики и ослабление государственного контроля над ней. Приблизительно в 2005 году рабочим и служащим государственных предприятий в некоторых провинциях стали выдавать небольшие земельные участки (известны как «участки № 112», по номеру соответствующего официального постановления). Предполагалось, что за счёт работы на этих участках горожане должны самостоятельно обеспечивать себя продуктами питания в течение нескольких месяцев (аналогии с дачными участками в СССР в данном случае очевидны). Хотя появление северокорейского варианта «дач» едва ли можно считать шагом на пути к превращению экономики КНДР в рыночную, эта мера, безусловно, подразумевала расширение частой экономической инициативы. {20} 

ПРИМЕЧАНИЯ

1  О народных группах см.: Ким Сынчхоль, Пак Сонён. “Пхёнъянъси инминбан унёнъ сильтхэ-ва чумин сэнъхваль” [Роль народных групп в администрировании Пхеньяна и жизни людей] // Пукхан, №.4 (2006). P. 186-201
2  На данный момент работ по полицейскому контролю и наблюдению в Северной Корее немного, но базовые принципы работы этой системы, отмеченные выше, были неоднократно описаны, так как они хорошо известны каждому северокорейцу. См., например, детальное описание ограничений в свободе передвижения: Ким Сынчхоль. Пукхан тонпхо-дыр-ый сэнъхваль  янъсик-ква мачжимак  химанъ [Образ жизни северокорейских соотечественников и последняя надежда] Сеул, 2000. P. 185-197.
3  Stephen Huggard and Marcus Noland. Famine in North Korea: Markets, Aid and Reform. New York, Columbia University Press. 2007. p. 27.
4  Gross Domestic Product of North Korea in 2007. Seoul, Bank of Korea. 18 June 2008. P.1.
5  О различных оценках влияния голода на демографию см.: Stephen Huggard and Marcus Noland. Famine in North Korea. P. 27.
6  Byung-Yeon Kim, Dongho Song. “The Participation of North Korean Households in the Informal Economy: Size, Determinants, and Effect”// Seoul Journal of Economics 21 no.2 (2008). P. 373-374.
7  Это обстоятельство признал в беседе с автором и сам проф. Ким Бёнён, автор цитируемой статьи (беседа с профессором Ким Бёнёном, 28 декабря 2008 г., Сеул).
8  Byung-Yeon Kim, Dongho Song. “The Participation of North Korean Households in the Informal Economy”. P. 374.
9  Существует обширный круг публикаций о «рыночных реформах снизу»  в Северной Корее. См., например, такие исследования: Ли Мучхоль. “Пукхан чумин-дыр-ый кёнъчжегван-ква кэхёк, кебанъ ыйсик” [Отношение северокорейцев к экономике и реформам, открытие сознания] // Пукхан ёнгу хакхвебо 10 № 2, 2006: P. 187-213;. Особый интерес представляют работы Ян Мунсу, включая: Ян Мунсу. “Пукхан-ый чонъхап сичжанъ: унён сильтхэ, пэгыпхёгва, сонгёк-ква ыйми” [Общие рынки в Северной Корее: менеджмент, эффективность и значение] // Кёнчжехак кондон хаксультхехве (2005): P. 1-22. Свидетельства очевидцев о рынках в Северной Корее см.: Ли Сухён. “Пукхан-ый анчжын чанса” [Рыночная торговля в северной Корее] // Пукхан 12 (2002): P. 192-200. Существуют и работы на английском языке: Stephen Huggard and Marcus Noland, Famine in North Korea: Markets, Aid and Reform, P. 165-209; Andrei Lankov and Kim Seok-Hyang, “North Korean Market Vendors: The Rise of Grassroots Capitalists in a Post-Stalinist Society,” // Pacific Affairs 81, no. 1 (2008), P. 53-72.
10  Ян Мунсу, Пукхан-эсо-ый сичхан-ый хёнсон-гва пальчхон [Создание и развитие рынков в Северной Корее] Сеул: Пукхан тэхагвон, 2006, P. 25-26;
11  Беженцы и СМИ много говорят о распространении видеодисков. В качестве примера детального исследования «видеореволюции»  в Северной Корее можно привести: Ли Чучхоль. “Пукхан чумин-ый вебу чонбо суён тхэдо пёнхва” [Исследование изменений в отношении северокорейцев к информации о внешнем мире] // Хангук тонбуга нончхон 46, 2008: P. 245-248.
12  Интервью было взято 1 ноября 2008.
13  Существует обширнейшая литература о беженцах из КНДР. Одной из современных обзорных работ по теме является: Stephan Haggard and Marcus Noland, eds., The North Korean Refugee Crisis: Human Rights and International Response. Washington: U.S. Committee for Human Rights in North Korea. 2006.
14  Беседа с Куртландом Робинсоном, руководителем группы, изучавшей северокорейскую диаспору в северо-восточном Китае на протяжении многих лет, начиная с конца 1990-х.
15  «Нодон синмун», 21 ноября 2008 г.
16  Так как «меры первого июля» были восприняты как начало долгожданных реформ по китайскому образцу, ученые уделили им большое внимание. Лучшей работой по теме на английском языке является: Young Chul Chung. “North Korean Reform and Opening: Dual Strategy and ‘Silli (Practical) Socialism’” // Pacific Affairs 77 no.2 Summer 2004.P. 283-305. На корейском: Кан Ильчхон, Кон Сонён, “7.1 кёнчже кванли кэсон чончхи 1 нён-ый пхёнга-ва чехесок” [Год с момента введения мер по улучшению управления экономикой 1 июля: анализ и оценка] // Тхонъиль мунчже ёнгу №. 2, ноябрь 2003. P. 131-146.
17  Лим Гёнхын. “Пукхансик кёнчже кэхёг-е тэхан пхёнга-ва чонман: 7.1 кёнчже кванли кэсон чончхи-рыль чунсим-ыро” [Оценка и перспектива реформ в северокорейском стиле; мерами по улучшению управления экономикой 1-го июля] // Хангук чончхи-ый ёнгу 16, №.1. 2007: P. 290, 295-391.
18  Лим Гёнхын. “Пукхансик кёнчже кэхёг-е тэхан пхёнга-ва чонман,” P. 295-391.
19  Со Юсок, «Пукхангун 31 садан мингён тэдэ-ва тэнам ёллаксо-ый сильчхе» [31 дивизия северокорейской пограничной охраны и ситуация в «центрах связи с Югом»] // Пукхан. Июнь 2008: P. 198.
20   Об “Участках № 112” см.: Daily NK, 27 декабря 2005; Римчжинган 2008, №3, 116.

ПРОДОЛЖЕНИЕ (часть 2). 
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author